Через прозрачный намек на Третий Рим, который поджигает русский литератор -- Добчинский, Розанов возвращается от литературы вообще к сущности русской литературы. Он находит ее преисполненной самодовольства, сытости. Обличения идут на пользу не России, а самим обличителям. "Как "матерый волк", -- пишет Розанов о Щедрине, -- он наелся русской крови и сытый отвалился в могилу"28. Даже Достоевский кажется Розанову подозрительной фигурой. Он тоже виноват, виноват в том, что так внимательно приглядывался к нигилистам, что, по сути дела, "организовал" их направление: "Достоевский как пьяная нервная баба вцепился в "сволочь" на Руси и стал пророком ее"29. В столь же хлестких выражениях -- о Герцене и Некрасове, Тургеневе и Чернышевском... Только три исключения видит Розанов в русской литературе: Пушкин, Толстой, Суворин.

Пушкин "метафизически" близок Розанову. К социальной направленности Пушкина он довольно равнодушен, и хотя находит, что Пушкин первым в послепетровское время обратился к русскому идеалу, однако "Пушкин и Лермонтов ничего особенного не хотели"30. Главное в Пушкине -многобожие, дар воспеть прекрасное разнообразие мира, отсутствие господствующей идеи. "Можно Пушкиным питаться и можно им одним пропитаться всю жизнь, -- пишет Розанов. -- Попробуйте жить Гоголем... Лермонтовым: вы будете задушены их (сердечным и умственным) монотеизмом... Через немного времени вы почувствуете... себя, как в комнате с закрытыми окнами и насыщенной ароматом сильно пахучих цветов, и броситесь к двери с криком: "простора!", "воздуха!"... У Пушкина -- все двери открыты, да и нет дверей, потому что нет стен, нет самой комнаты: это -- в точности сад, где вы не устаете"31.

Конечно, добавляет Розанов, Россия никогда не станет жить Пушкиным, как греки -- Гомером.