Розанов постоянно оперирует понятиями "пользы" и "вреда", подчиняя этим понятиям истину. Столкновение истины с пользой рассматривается Розановым на примере деятельности Новикова и Радищева. "Они говорили правду и высокую человеческую правду", -- признает он. Однако "есть н е с в о е в р е м е н н ы е слова". Именно такие слова были произнесены Новиковым и Радищевым, и если бы их "правда" распространилась по всей России, то Россия не имела бы духа "отразить Наполеона" 26.
Вот корень розановского отношения к русской литературе. Русская литература либо сибаритствовала, либо вредила России, говоря "правду". Россия была слишком слаба для принятия "правды": скажи ей "правду", и она рассыплется, не отразит Наполеона. Но и "правду"-то русская литература говорила не ради "правды". Здесь розановская мысль вступает в конфликт с самой "сущностью" печатного слова, и не случайно, что у Розанова в основе основ виноват Гутенберг. Именно из-за печатного станка литература превратилась в источник славы и удовлетворения писательского тщеславия. Литература, по Розанову, только и живет тревогой о "сохранении имени в потомстве". А самый верный путь к "сохранению" указал Герострат. Все литераторы в душе -- Геростраты или Добчинские. "Ни для кого так не легко сжечь Рим, как для Добчинского. Катилина задумается. Манилов -- пожалеет; Собакевич не поворотится; но Добчинский поспешит со всех ног: "Боже? Да ведь Рим только и ждал м е н я, и я именно и родился, чтобы сжечь Рим; смотри, публика, и запоминай м о е и м я" 27.